|
КОРМЛЕНИЕ НЕБЕСНЫХ ЛАСТОЧЕК |
| << предыдущая статья | культура | следующая статья >> |
'Я буду со всем соглашаться:'
Рубен Давид Гонсалес Гальего. 'Черным по белому', Лимбус-пресс, 2003
Виктория Гергиева
В прошлом году у русского Букера появился шанс оправдать свое существование – и он его, как ни странно, не упустил. С немалым изумлением читающая публика узнала, что лауреатом Букеровской премии стала книга а) трагическая; б) сугубо реалистическая; в) принадлежащая перу не модного писателя, а никому не известного дебютанта.
Сразу заспорили о легитимности жанра: повесть Рубена Давида Гонсалеса Гальего 'Черным по белому' можно рассматривать как жесткий нон-фикш, как автобиографическую, или даже 'лагерную' (про-одляновскую) прозу, или даже как роман воспитания, – но все это скорее для того, чтобы еще раз убедиться в энтропии жанровых норм. Роман – не роман, какая разница: если, как и прежде, 'мифы о богах становятся биографиями героев' (О. Фрейденберг), то почему бы и биографиям писателей не стать новым героическим эпосом?
Возможно, у кого-то получится прочитать эту книгу без слез. Гальего - закованный в клетку церебрального паралича потомок коминтерновских пассионариев, 'украденный ребенок', внук генсека испанской компартии рассказал о своем инвалидском детстве в советских детдомах и больницах, о юности - в доме престарелых, о попытках самостоятельной жизни в нищем Новочеркасске. Рассказывает с такой неубедительной бесстрастностью, что холод в позвоночнике не отпускает читателя до последней страницы:
'Сменного белья Сереже не дали. Объяснили, что менять штаны ему положено раз в десять дней.
Три недели он лежал в палате с запахом дерьма и сапожного клея. Три недели ничего не ел, старался пить меньше воды. Привязанный к своему мочеприемнику, он не решился выползти на улицу голым, чтобы в последний раз увидеть солнце. Через три недели он умер.
Через год в этот дом должны были отвезти меня'.
Неизбежно возникает вопрос об опасности подмены: литературного события - 'акцией гуманизма' со стороны жюри, художественного анализа - вполне понятным человеческим восхищением перед духом, который, как известно, веет, где хочет, а в смраде собесовских чистилищ веет с особенной силой:.
И с этой точки зрения триумф писателя может показаться будущему читателю несколько уязвимым, 'сделанным', слабым извинительным жестом неласковой родины Гальего, - но ровно до той минуты, пока не начнется чтение - освоение, проживание – романа. В ряд назначенных шедевров 'Черным по белому' никак не поставить.
Подчеркнуто бесстилевое письмо, хронологические перепады, голая, безжалостная точность деталей, примет, наблюдений, диалогов, пунктирный обрыв ключевых сюжетных линий (мы так и не узнаем, как, каким образом парализованному юноше удалось дважды жениться и развестись и стать дважды отцом, как он нашел свою мать и т . д. - Гальего вполне искушенно играет с читательскими ожиданиями, где-то игнорируя их, а где-то, напротив, раскрываясь до основания) – все свидетельствует о зрелом, выстраданном профессионализме дебютанта. Гальего не обвиняет и не заклинает, он вспоминает об оставленной им России без гнева, но с болью, без любви, но и без отчаяния: 'Я буду со всем соглашаться и отрешенно кивать. Буду послушно делать что прикажут и молча терпеть позор и унижение. Приму свою неполноценность как неизбежное зло и стану медленно подыхать. А когда мне надоест такая сволочная жизнь и я попрошу немного яду, мне, разумеется, откажут: Все, что мне позволят, - медленно травиться водкой и надеяться на язву желудка или инфаркт'.
Но и хеппи-энд - воссоединение героя с матерью, известность, внимание масс-медиа, относительным достаток, прекрасная техника - не облегчает читательского потрясения.
Не позволяет забыть: испанец Рубен Давид Гонсалес Гальего по-прежнему неподвижен.
Он весит сорок два килограмма.
Он пишет новую книгу.
И русская литература прирастает его презрением к смерти.
Так победим?
С привкусом преисподней
Mария Константинова
':и за изображение аутсайдеров', - так, среди прочего, мотивировал свое решение Нобелевский комитет, присуждая премию в области литературы за 2003 год. Здесь хотелось бы уточнить: не просто аутсайдеров, а пораженцев. Южноафриканец Джозеф Максвелл Кутзее - поэт социальных фиаско, жизненных, карьерных, индивидуальных катастроф, 'философии отказа'. При этом катастрофа его героев - всегда итог осознанного, спокойного, даже хладнокровного выбора, а не роковых обстоятельств, фатума или, не дай бог, заговора. Мир правилен, по-своему праведен, всюду жизнь, и от судеб спасение - есть, но - от себя самого, пытающегося всего-навсего жить по нравственному закону, не утрачивая - опять же всего-навсего- достоинства?
Кутзее - человек вызывающе 'современной' знаковой универсальности: структурный лингвист, программист, филолог, историк и, на десерт, 'немножко достоевсковед'. Его и пытаются интерпретировать через Достоевского и Кафку (и даже искушенный русский читатель, усмехающийся над трогательной нелепостью деталей в романе-фантазии 'Осень в Петербурге', признает, что здесь, несмотря на на, на и на, имеет быть 'присутствие свыше'). Дешифровка, однако, не получается, выходит - двойной код, сложно перемноженные смыслы, грозовая густота аллюзивного строя.
В центр своего космоса Кутзее ставит не 'маленького человека', но человека, сознательно уходящего в 'малость', в самоуничижение как в единственно приемлемую форму существования. Работая в пространстве отвратительно голой экзистенции, Кутзее надменно НЕ пытается решить проклятые вопросы: его продукция – лекала благородного (синоним: очевидно проигрышного) поведения в этически невыносимых ситуациях. Профессор филологии в 'Бесчестье', вместо покаяния перед коллегами (обвинившими его в харрасменте студентки) выбирающий светлый путь санитара ветеринарной станции; пожилой городской судья из 'В ожидании варваров', в короткой женской ночной рубашке выпрашивающий объедки у служанок; обитатель самодельной норы Михаэл К. в 'Жизни и времени Михаэла К.', стесняющийся жить в брошенном доме… Все герои Кутзее, утратившие практически все охранные грамоты социальных статусов, обретают взамен то, что называется чистой совестью, свободной волей и душевным успокоением.
Несмотря на успешность первых издательских проб (российскому читателю известны четыре романа писателя, и два из них были мгновенно переведены и изданы 'Амфорой' менее чем за месяц после присуждения Нобелевской премии), у Кутзее очень немного шансов стать 'модным писателем' в России. И не только потому, что массовый российский читатель устойчиво ассоциирует - и еще долго будет - южноафриканскую литературу с проблематикой 'Хижины дяди Тома' (да что там, впрочем, массовый, если Татьяна Толстая, помнится, не без раздражения прокомментировала известие о его Нобелевке как очередной выплеск политкорректности. 'Дали, потому что черный'. Кутзее вполне себе белый человек, но куда деться от специфического рефлекса монохромности?)
Есть и другая причина: кажущийся невозмутимым, Кутзее слишком беспощаден, слишком нелицеприятен с читателем. 'Гуманизмом' не пахнет - пахнет дымом, ночными рефлексиями, бессонницами, ужасом честных и предельно жестких вопросов самому себе. И если он чему-то и учит, то - отчасти коррелируя здесь, как ни странно, с Камю - культуре отчаяния. Отчаяния мужественного, достойного и тихого, с приятным привкусом близкой, рукой подать, преисподней. А с торжествующей ныне на российском издательском рынке индустрией милых, комфортабельных парадоксов – куэльо-мараками-etc – пораженческая литература никак не конкурирует. Много, знаете ли, чести.
Кормление небесных ласточек
Институтки. Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц. Серия 'Россия в мемуарах'. Новое литературное обозрение, 2003
Елизавета Паркинсон
Сантиментов не будет: очень страшная книга. И место ее - на одной полке не с 'Оливером Твистом', но с 'Детьми подземелья' и 'Очерками бурсы' (может быть, неспроста одна из авторов книги - советский литературовед Татьяна Морозова - стала специалистом по Короленко?). При том, что собственно трагических - со смертями, болезнями, девичьими рыданиями – страниц сравнительно немного, читателю гарантирована острота ощущений самого неприятного свойства.
Феномен дворянско-институтской педагогики исследован слабо, но сегодня, в контексте моды на возрождение дворянских традиций, 'закрытое образование' обещает стать отдельной проблемой. Воспоминания пяти воспитанниц разных институтов (а каждая из них была незаурядной женщиной) пришлись очень ко времени: книгу о том, как НЕ ДОЛЖНО быть устроено детское сообщество, как НЕЛЬЗЯ учить и воспитывать детей. стоит прочитать в первую очередь амбициозным родителям
Мифы об элитном воспитании разбиваются, как волны о камни. Невежественные учителя - не учили, бездарные воспитатели - не воспитывали. Семи-, восьмилеток, едва вырвавшихся из оранжерейных усадеб с мамками-няньками, сурово наказывали без причины - например, нарукавник сморщился: Высокородных девиц - княжон и 'графинюшек' - безнаказанно обзывали 'тварями, шлюхами, остолопками', не брезгуя для такого случая и нелегитимным русским языком. 'Я чувствовала себя каким-то несчастным, ничтожным созданием, каким-то червяком:', - пишет А. Энгельгардт. Всячески поощрялась и культивировалась низость: наушничество, стукачество, жестокость к ближним, лицемерие. К примеру, если обнаруживалось, что девочка страдала энурезом, соученицы тут же 'осыпали ее бранью, кричали ей, что она опорочила дортуар, и звали классную даму, которая надевала провинившейся мокрую простыню поверх платья и завязывала ее на шее. В таком позорном виде провинившуюся вели в столовую и во время чая ставили так, чтобы все взрослые и маленькие воспитанницы могли все время любоваться ею' (Е. Водовозова).
Большинство воспитанниц Екатерининского института мечтали о двух вещах- выспаться и наесться досыта: 'Я часто плакала от голода, от нестерпимого, больно рвущего все внутренности голода… Я не росла все время и вечно бывала больна: мне казалось, что быть сытой вполне достаточно для счастья человека' (А. Энгельгардт).
Идея института как образовательного заведения была скомпрометирована уже к середине 60-х годов 19 века: убогое и ханжеское 'нравственное воспитание' практически полностью подменило задачи образования и развития. Просветительский пафос Екатерины II, требовавшей в уставе Смольного 'увеселять девочек невинными забавами и приучать к чтению', приказал долго жить - вплоть до появления К. Е. Ушинского в Смольном не было даже библиотеки. Поэтому в выпускных классах даже и не слышали про 'Евгения Онегина', а классная дама совершенно по-мадампростаковски могла гордиться тем, что ни разу после выпуска не открыла ни одной книги.
Однако выпускницы совсем не единодушны в оценке своего опыта. Воспитанница Екатерининского института Анна Энгельгардт с поистине суфражистским пафосом защищает институт как своего рода школу мужества и стоицизма. Она решительно возражает против представлений о сентиментальности институток, утверждая, что весь уклад жизни клонился к не только к истреблению всякой сентиментальности, но и к благотворному 'сдерживанию и подавлению всякого наружного чувства', а обморочную реакцию барышень при виде коровы или лошади объясняет 'наивностью дикаря'. Педагогическую же ценность институтского воспитания она видит прежде всего в практике отчуждения воспитанниц от их семей, ибо 'что путного могла воспитать в ребенке семья Фамусовых, Молчалиных, Чичиковых:.?'.
И в самом деле. Несмотря на уродливую, противоестественную институтскую субкультуру (извращения невинности: почти эротический культ 'обожания' самой красивой девочки, вырезанные перочинным ножиком на запястье инициалы возлюбленной, традиция выпивать бутылку уксуса для доказательства любви, фетишистское раздирание на клочки государевой шубы), большинству воспитанниц удалось-таки избежать неотвратимых нравственных уродств. И когда в 1918 году революционные харьковские студенты сняли со стены портрет убиенного императора, некая институтка немедленно рухнула на него в обморок. А подруги унесли ее в лазарет на портрете, как на носилках. Может, затем их и мучали, ангелов, нежных девочек, 'чумных овец', 'мерзких шлюх', чтобы однажды вот так покрыло собой государя императора это Возвышенное Существо?
| << предыдущая статья | культура | следующая статья >> |
| © «Спецназ России», 1995-2002 | webmaster@specnaz.ru webmaster@alphagroup.ru |